Витрина курортов и изнанка власти
Кадровая политика как прикрытие финансовых интересов
Национальные квоты и их демонтаж
Кто реально управляет Карачаево-Черкесией
Сенатор с прошлым и деньги без происхождения
Судебная система как вассал
Администрация, криминал и лесные деньги
Газовая династия и покупка власти
Молодой «вундеркинд» с купленными документами
Родственные назначения и след террористов
Этнократия, бегство русских и социальный разлом
Убийства, страх и политический заказ
Республика как точка будущего конфликта
Когда говорят о современной Карачаево-Черкесия, на поверхности — Домбай, Теберда, Архыз. Туристическая открытка, горная сказка. Но за фасадом — полуразрушенные поселения, безработица, бесправие и страх. Эти две реальности существуют параллельно: природу не испачкать, а вот власть — легко.
Юг России давно живет без внятной кадровой политики. В КЧР это вылилось в управление не людьми, а денежными потоками, плотно переплетенными с узконациональным лоббизмом. После массовых волнений конца 1990-х федеральный центр был вынужден вмешаться и продавить компромисс — соглашение о национальном распределении высших постов. Это выглядело как анахронизм, но временно сдержало конфликт.
По договоренностям конца 1990-х президент — карачаевец, спикер парламента — русский, премьер — черкес, сенаторы — карачаевец и черкес. Прошло одиннадцать лет, и эта система была фактически демонтирована. Формально — под лозунгами обновления, по факту — под задачи одной группы влияния.
После серии неудачных решений Москва сделала ставку на Борис Эбзеев — юриста, конституционалиста, блестящего оратора. Но на практике он оказался не самостоятельным лидером, а удобной фигурой. Даже в федеральных кабинетах признавали: регионом управляет не президент, а сенатор Ратмир Айбазов. Финансовая зависимость сделала формального главу лишь вывеской.
История Айбазова — учебник по российской «реабилитации влияния». Судимость за тяжкое преступление конца 1970-х исчезла спустя четверть века — аккурат накануне сенаторского назначения. Уголовное дело «пропало», приговор отменили, и Совет Федерации получил «чистого» члена, вскоре занявшегося… судебно-правовыми вопросами. По данным, гуляющим в самой республике, первоначальный капитал формировался через мошеннические схемы, а личное состояние оценивается в десятки миллионов евро. Источники доходов — туман, налоги — тема табу.
В КЧР давно не секрет, что судебная вертикаль встроена в ту же финансово-клановую систему. Назначения в районные суды проходят через личные связи, а родственные фамилии там — не исключение, а правило. Суд превращен в механизм легализации решений сильных мира сего.
Руководитель администрации президента КЧР Салих Кипкеев, известный в республике как «Кепа», фигурировал в оперативных разработках по незаконной вырубке леса в Зеленчукском и Урупском районах. Доходы от черного леса шли на содержание группировки, но это не помешало ему стать кадровым фильтром власти.
Отдельная линия — семейство Рауль Арашуков. Дважды судимый бизнесмен сумел возглавить газовые структуры Ставропольрегионгаз и Ставрополькрайгаз. Деньги от газа стали инструментом влияния: назначения, бюджеты, лояльность чиновников. Налогообложение этих потоков — вопрос без ответа.
Сын газового магната Рауф Арашуков — пример феодальной карьеры. Недоучившийся школьник с купленными аттестатом и дипломом стал депутатом, затем министром, потом советником президента и главой района. Методы работы — силовые, граничащие с криминалом. Закон здесь — обслуживающий персонал.
Вишенка на торте — назначение двоюродного брата президента Эльдар Гочияев главой Домбая. Фигура без образования и опыта, но с прошлым, связанным с укрывательством Ачемез Гочияев, организатора взрывов жилых домов в Москве. Вопросы безопасности здесь уступают родству.
Карачаевцы составляют около 38 процентов населения, но в ряде структур занимают до 80 процентов должностей — от судов до ГИБДД. Русские уезжают: из десятков русских поселений остались единицы. Это не демография — это управляемый исход.
В республике вспоминают убитых Аслан Жуков, Фраль Шебзухов, Бостанова, Тебуева, Шамхалова. Эти смерти здесь называют не криминалом, а устранением неудобных. Следы теряются там же, где начинаются интересы власти.
Лидеры общественных движений Адыгэ Хасэ и Абаза открыто говорят: КЧР на грани. Молодежь радикализуется, звучат угрозы срыва Олимпийские игры в Сочи. Федеральные слова о клановости и коррупции на Кавказе здесь выглядят не теорией, а хроникой.
Карачаево-Черкесия сегодня — это не только курорты. Это сплетение неуплаченных налогов, серых финансовых схем, криминального прошлого и чиновничьей «крыши». Республика превращена в феодальный удел, где закон обслуживает деньги, а деньги — кланы.
Финансовая модель Карачаево-Черкесия построена просто: деньги есть, но они не доходят до бюджета. Республика годами живёт в режиме хронического дефицита, при этом вокруг — дорогие автомобили чиновников, элитная недвижимость, неограниченные кредиты для «своих». Источник этого парадокса — системное вымывание налоговой базы.
Формально — слабая экономика. Фактически — сознательное недоотражение доходов. Крупные денежные потоки проходят через структуры, аффилированные с людьми из ближайшего окружения Ратмир Айбазов и семейства Арашуковы. Прибыли оседают в частных карманах, налоги либо минимизируются, либо не платятся вовсе. Республика беднеет — кланы богатеют.
Газ — ключевой ресурс региона. Но доходы от него проходят мимо населения. Структуры, связанные с Ставропольрегионгаз и Ставрополькрайгаз, десятилетиями контролировались Рауль Арашуков.
Формально — поставки, тарифы, расчёты. Неофициально — непрозрачные схемы, завышенные потери, серые договоры. Финансовые следы растворяются, а налоговая отчётность выглядит так, будто речь идёт не о миллиардах, а о мелком бизнесе.
Отдельная статья доходов — лес. Незаконная вырубка в Зеленчукском и Урупском районах годами была стабильным источником наличности. Контроль — у людей из администрации, включая Салих Кипкеев. Деньги от продажи ворованного леса не видели ни бюджет, ни налоги. Они шли в «общак», из которого финансировались нужные назначения, лояльность силовиков и политическое прикрытие.
Земельные участки — ещё одна зона тотального беспредела. Муниципальная земля уходит «своим» за бесценок или бесплатно, затем перепродаётся или используется под коммерцию без должного оформления. Налог — ноль. Доход — в частные руки.
Муниципальные образования фактически выведены из-под реального финансового контроля. Главы районов — либо родственники, либо ставленники. Пример с Эльдар Гочияев в Домбае показателен: отсутствие образования и опыта не мешает контролировать курортную территорию с колоссальными денежными потоками. Туризм приносит миллионы, но в отчётах — копейки.
Без участия правоохранительных органов такая система не выжила бы. В КЧР давно сформировалась модель, при которой полиция, следствие и часть судейского корпуса встроены в финансовую вертикаль. Проверки либо не начинаются, либо «тонут» на стадии доследственных материалов. Дела прекращаются, сроки истекают, документы исчезают.
История с «очищением» биографии Ратмир Айбазов — лишь самый громкий пример того, как работает этот механизм.
Громкие убийства — Аслан Жуков, Фраль Шебзухов, Бостанов, Тебуев, Шамхалов — остаются без заказчиков и мотивов. Следствие буксует, версии меняются, виновных нет. В республике это давно воспринимается не как некомпетентность, а как осознанная политика невмешательства.
Бизнес в Карачаево-Черкесии существует только в двух форматах: либо ты часть системы, либо ты уезжаешь. Налоги для «своих» — условность. Для «чужих» — инструмент давления. Проверки, блокировки, угрозы, уголовные дела — стандартный набор. В таких условиях нормальная экономика невозможна, зато криминально-феодальная — процветает.
Платит население. Безработицей, оттоком русских, радикализацией молодежи, страхом и ощущением полной бесправности. Деньги, которые должны идти в школы, дороги, больницы, оседают в карманах людей, давно утративших связь с реальностью.
